серый писал(а):
Владимир, вы наверное уже поняли, что на ваш вопрос отвечать не намереваются...
Если кому то лень поискать то я не виноват. Миф о «провокаторе» Гапоне
Иосиф Сталин
В советскую эпоху в исторической литературе господствовал миф, согласно которому Гапон был агентом-провокатором царской охранки. Этот миф был закреплён в «Кратком курсе истории ВКП(б)», изданном в 1938 году под редакцией И. В. Сталина. «Ещё в 1904 году, до путиловской стачки, — говорилось в „Кратком курсе“, — полиция создала при помощи провокатора попа Гапона свою организацию среди рабочих — „Собрание русских фабрично-заводских рабочих“. Эта организация имела свои отделения во всех районах Петербурга. Когда началась стачка, поп Гапон на собраниях своего общества предложил провокаторский план: 9 января пусть соберутся все рабочие и в мирном шествии с хоругвями и царскими портретами пойдут к Зимнему дворцу и подадут царю петицию (просьбу) о своих нуждах. Царь, дескать, выйдет к народу, выслушает и удовлетворит его требования. Гапон взялся помочь царской охранке: вызвать расстрел рабочих и в крови потопить рабочее движение»[99]. После падения советской власти, когда появилась возможность независимых исследований истории, этот миф был опровергнут и развеян[100][101]. Однако в массовом сознании словосочетание «поп Гапон» прочно закрепилось в качестве синонима «провокатора».
Происхождение мифа о «провокаторе Гапоне» тесно связано с этимологией термина «провокатор». В современном русском языке слово «провокатор» означает человека, который устраивает провокации. Первоначально агентами-провокаторами именовали людей, которые по заданию полиции подстрекали других к преступным действиям. Однако в начале 20 века в революционной среде этому слову стали придавать иное, расширительное значение. Провокатором стали называть всякое лицо, которое сотрудничало с полицией в деле борьбы с революцией. Происхождение этого термина объяснил в своей речи в Государственной Думе в 1909 году П. А. Столыпин. «По революционной терминологии, — говорил Столыпин, — всякое лицо, доставляющее сведения правительству, есть провокатор; в революционной среде такое лицо не будет названо предателем или изменником, оно будет объявлено провокатором. Это приём не бессознательный, это приём для революции весьма выгодный… Провокация сама по себе есть акт настолько преступный, что для революции не безвыгодно, с точки зрения общественной оценки, подвести под это понятие действия каждого лица, соприкасающегося с полицией»[102].
В соответствии с этой логикой, ярлык «провокатора» стал навешиваться не только на агентов, осведомлявших полицию о действиях революционеров, но и на тех людей, которые сотрудничали с полицией в деле создания мирного профессионального рабочего движения[13]. На языке петербургских социал-демократов провокаторами назывались все люди, сотрудничавшие с С. В. Зубатовым в деле создания рабочих организаций. Ещё до Гапона провокаторами именовались рабочие-зубатовцы — учредители «Санкт-Петербургского общества взаимного вспомоществования рабочих в механическом производстве»[30]. Когда в 1903 году на арене рабочего движения появился Георгий Гапон, ярлык провокатора был перенесён и на него, а заодно и на его последователей из числа рабочих. Приём этот был весьма эффективным, так как отпугивал от гапоновской организации и рабочих и интеллигентов, боявшихся замарать свою репутацию участием в «полицейской провокации»[31]. И хотя Гапону удалось завоевать доверие в рабочей среде и добиться численного роста рабочей организации, но обвинения в провокаторстве воспринимались гапоновскими рабочими очень болезненно. Согласно показаниям рабочего В. А. Иноземцева, одним из мотивов выступления рабочих с петицией 9 января было «желание доказать, что члены нашего „Собрания“ не агенты полиции»[19]. Сам Гапон также страдал от подобных обвинений. И. И. Павлов рассказывал один эпизод, когда Гапона в собрании рабочих прямо обозвали провокатором. «Тогда Гапон взошёл на трибуну и сказал удивительно горячую и единственную свою хорошую речь, и, не выдержав до конца, разрыдался… Тогда впечатление было потрясающее»[30].
Рекламный плакат фильма А. Дранкова «Георгий Гапон», 1917 г.
После организованного Гапоном шествия к царю 9 января 1905 года ярлык провокатора был с него снят. Все революционные партии приветствовали устроенную Гапоном революционную акцию и взяли назад прежние обвинения[9]. Уже через несколько дней после 9 января один из лидеров социал-демократов В. И. Ленин писал в статье «Революционные дни»: «Письма Гапона, написанные им после бойни 9 января о том, что „у нас нет царя“, призыв его к борьбе за свободу и т. д., — всё это факты, говорящие в пользу его честности и искренности, ибо в задачи провокатора никак уже не могла входить такая могучая агитация за продолжение восстания». Далее Ленин писал, что вопрос об искренности Гапона «могли решить только развертывающиеся исторические события, только факты, факты и факты. И факты решили этот вопрос в пользу Гапона»[103]. После же прибытия Гапона за границу, когда он взялся за подготовку вооружённого восстания, революционеры открыто признали его за своего соратника. Знавшие Гапона партийные лидеры не сомневались в искренности его революционных чувств[59]. Термины «провокатор» и «провокация» были забыты.
Однако после возвращения Гапона в Россию после Манифеста 17 октября старая вражда вспыхнула с новой силой. Попытка Гапона возродить своё рабочее «Собрание» при поддержке правительства графа Витте вновь поставила его в оппозицию революционному движению. С этого момента термин «провокатор» снова был взят на вооружение и широко использовался в развёрнутой против Гапона агитационной компании. Обнародованные в феврале 1906 года сведения о получении Гапоном денежных сумм от правительства Витте дали новую почву для этих обвинений. По словам Н. Симбирского, с февраля 1906 года кампания против Гапона приняла характер систематической травли. Газеты распространяли самые фантастические слухи о Гапоне, достигавшие невероятных масштабов[10]. В одном из своих последних интервью Гапон говорил: «Моё имя треплют теперь сотни газет — и русских, и заграничных. На меня клевещут, меня поносят и позорят. Меня, лежащего, лишённого гражданских прав, бьют со всех сторон, не стесняясь, люди различных лагерей и направлений: революционеры и консерваторы, либералы и люди умеренного центра, подобно Пилату и Ироду, протянув друг другу руки, сошлись в одном злобном крике: — Распни Гапона — вора и провокатора! — Распни гапоновцев-предателей!»[104] В последние два месяца жизни Гапон отчаянно искал способов оправдаться от обвинений. Однако осуществить эти планы ему помешала смерть.
[править] Миф об агенте царской охранки
Другой расхожий миф о Гапоне состоял в том, что он был платным агентом царской охранки. Исследования современных историков не подтверждают этой версии, так как она не имеет под собой документальных оснований. Так, согласно исследованиям историка-архивиста С. И. Потолова, Гапон не может считаться агентом царской охранки, так как никогда не числился в списках и картотеках агентов охранного отделения[29]. Кроме того, до 1905 года Гапон юридически не мог быть агентом охранного отделения, так как закон строго запрещал вербовать в агенты представителей духовного сословия. Гапон не может считаться агентом охранки и по фактическим основаниям, так как никогда не занимался агентурной деятельностью. Гапон непричастен к выдаче полиции ни одного лица, которое было бы арестовано или понесло наказание по его наводке. Не существует ни одного доноса, написанного Гапоном[29]. В своё время советские историки проделали немалую работу, пытаясь найти в архивах Департамента полиции документы, уличающие Гапона в агентурной деятельности. Однако ни одного подобного документа не было найдено[105]. По утверждению историка И. Н. Ксенофонтова, все попытки советских идеологов изобразить Гапона агентом полиции основывались на подтасовке фактов[100].
Необходимо заметить, что понятие секретного агента полиции в Российской империи означало определённый юридический статус лица, зафиксированный в ряде законодательных и подзаконных актов[106]. Агентом не могло называться любое лицо, оказывающее какие-либо услуги полиции или её отдельным чиновникам. Понятие агента означало человека, занимающегося сбором агентурной информации, то есть информации о деятельности революционных и иных противогосударственных организаций и их членов[106]. Поскольку полиция не могла основывать свою деятельность на непроверяемых источниках, все источники агентурной информации тщательно фиксировались и документировались. На каждого человека, доставлявшего агентурную информацию, заводилась определённая документация, содержащая сведения о самом человеке, его профессии, общественном статусе, членстве в революционных организациях и т. д.[106] Все эти данные передавались в Департамент полиции и хранились в особом секретном архиве Департамента полиции в Петербурге. После Февральской революции архив Департамента полиции был открыт и данные о секретных агентах царской полиции обнародованы. Было создано несколько специальных комиссий, занимавшихся исследованием архива и выявлением лиц, занимавшихся агентурной деятельностью. По подсчётам историка З. И. Перегудовой, всего в картотеке архива Департамента полиции числилось около 10 000 лиц, занимавшихся агентурной деятельностью в период с 1870 по 1917 год[106]. В картотеке имелись данные на все категории агентов: секретных сотрудников, вспомогательных агентов, осведомителей, «штучников», заявителей и др. Данные об этих сотрудниках исследовались и систематизировались на протяжении многих десятилетий советской власти и сейчас являются достоянием историков[106]. По утверждению историков-архивистов, во всей огромной картотеке Департамента полиции, равно как и в других картотеках и архивах, сведений об агенте по фамилии Георгий Гапон не содержится[29]. Фамилия Гапона не числится ни в одной категории секретных агентов. Таким образом, отнесение Гапона к числу агентов охранки является, как минимум, бездоказательной гипотезой[105].
Гапон, безусловно, сотрудничал с Департаментом полиции и даже получал от него крупные суммы денег. Но это сотрудничество не носило характера агентурной деятельности. По свидетельству генералов А. И. Спиридовича[13] и А. В. Герасимова[15], Гапон был приглашён к сотрудничеству с Департаментом полиции не в качестве агента, а в качестве организатора и агитатора. Задача Гапона состояла в том, чтобы бороться с влиянием революционных пропагандистов и убеждать рабочих в преимуществах мирных методов борьбы за свои интересы. В соответствии с этой установкой Гапон поставил дело агитации в отделах «Собрания», где сам Гапон, его ученики из числа рабочих и приглашённые лекторы разъясняли рабочим преимущества легальных методов борьбы[19]. Департамент полиции, считая эту деятельность полезной для государства, поддерживал Гапона и время от времени снабжал его денежными суммами[21]. Сам Гапон, как руководитель «Собрания», ходил к должностным лицам из Департамента полиции и делал им доклады о состоянии рабочего вопроса в Петербурге. Своих отношений с Департаментом полиции и получения от него денежных сумм Гапон от своих рабочих не скрывал. Руководящий кружок «Собрания» знал об этих отношениях и соглашался с их необходимостью[14]. Впоследствии, живя за границей, Гапон подробно описал в автобиографии историю своих отношений с Департаментом полиции, мотивируя получение им от полиции денег тем, что они были взяты из народного кармана и он только возвращал их тем, кому они принадлежали[3].
[править] Георгий Гапон и деньги
После смерти Георгия Гапона в печати появились утверждения, будто Гапон продался полиции за деньги. На этой версии настаивали главным образом организаторы его убийства — эсеры Савинков и Рутенберг. Так, Савинков писал в своих «Воспоминаниях террориста»: «Гапон любил жизнь в её наиболее элементарных формах: он любил комфорт, любил женщин, любил роскошь и блеск, словом, то, что можно купить за деньги. Я убедился в этом, наблюдая его парижскую жизнь»[71].
Однако существует и иная информация об отношении Гапона к деньгам[107]. По свидетельствам близко знавших Гапона людей, он был равнодушен к деньгам и удобствам и вёл довольно аскетичный образ жизни. Так, хорошо знавший Гапона И. И. Павлов в связи с получением им денежных сумм от правительства Витте писал: «Между тем Гапон в сущности был аскет, житейское благополучие для него значения не имело, и продать себя за 30 тысяч, да хотя бы и за 300 и за 3 миллиона, в ущерб интересам народа, он не мог, — но для нужд народа он мог их взять, ошибочно учтя последствия»[30]. В другом месте тот же Павлов рассуждал по поводу обвинений Гапона в карьеризме: «Мне приходилось видеть Гапона в различных положениях общественной и домашней жизни, и, как ни хитри, а карьерист скажется на протяжении 2 лет в какой-либо мелочи в смысле личных удобств и потребностей, — а за такой промежуток времени я видел в Гапоне строжайший фанатический аскетизм в отношении к самому себе и благожелательное отношение к удобствам других»[30].
Георгий Гапон в Озерках
Термины аскет, аскетизм употребляли по отношению к Гапону и другие авторы, в частности, соратники С. В. Зубатова — А. И. Спиридович[13] и М. Вильбушевич[89]. Сам же Сергей Зубатов в своих весьма нелицеприятных воспоминаниях о Гапоне писал, что он «вёл образ жизни совсем аскетический, питаясь чёрным хлебом и маслинами»[16]. По воспоминаниям сослуживца Гапона по сиротскому приюту священника М. Попова, Гапон иногда поражал всех своей добротой. Однажды к нему явился какой-то босяк и попросил сапоги, так как ему не в чём было ходить. Тогда Гапон отдал ему свои новые штиблеты, купленные накануне за 12 рублей, а сам несколько месяцев ходил в каких-то дамских туфлях, вызывая насмешки со стороны сослуживцев[12]. Подобные же истории рассказывали и знавшие Гапона рабочие. Так, рабочий А. Е. Карелин вспоминал, как однажды Гапону, сидевшему без места, принесли пакет от митрополита Антония, в котором было 25 рублей. В это время подошёл какой-то рабочий, также оставшийся без места, и Гапон, не долго думая, отдал ему половину того, что получил от Антония. По словам Карелина, Гапон и тогда, когда получал хорошее жалованье, раздавал всё другим, а сам постоянно нуждался[22]. Известно, что Гапон содержал на собственные средства целые семьи рабочих. Журналист Симбирский вспоминал: «Я мог бы привести длиннейший список фамилий рабочих, которым Гапон помогал денежно из собственных средств, без расчёта получить когда-либо эти деньги обратно. Помощь начиналась от самых мелких сумм и кончалась иногда сотней»[10].
Особенный интерес представляют воспоминания эсера С. А. Ан-ского, наблюдавшего Гапона в то же время, что и Савинков. Так, Ан-ский писал: «К деньгам, насколько я мог заметить, у Гапона не было ни малейшей жадности. Напротив, в этом отношении он проявлял широту натуры. Когда водились деньги, давал без расчёта всякому, кто просил. О его бескорыстии, между прочим, говорит и то, что брошюру о погромах он написал безвозмездно, в то время, когда всякая страничка его писаний давала ему сотню франков, и со всех сторон у него просили статьи»[25]. Щедростью Гапона пользовались не только бедняки и рабочие, но и профессиональные революционеры. Так, эсер О. С. Минор вспоминал, как однажды к ним с Гапоном во время разговора подошёл В. И. Ленин. Отозвав Гапона в сторону, Ленин начал ему что-то объяснять, после чего Гапон вынул из кармана крупную пачку денег и отдал её Ленину[108]. Когда в феврале 1906 года разразился скандал в связи с получением Гапоном 30 тысяч от правительства Витте, рабочие из гапоновского «Собрания» выступили с официальным заявлением, что «ни одной копейки Г. А. Гапон из этих денег не брал себе, что мы и свидетельствуем честным словом рабочих»[79]. Более того, по свидетельству рабочих, даже ту тысячу рублей, которую Витте дал Гапону на личные расходы (на выезд из России и проживание за границей), Гапон отдал на нужды рабочего «Собрания», а сам жил за границей на собственные средства[23].
Источники свидетельствуют также о скромной обстановке, в которой жил Гапон. Так, по свидетельству А. Филиппова, наблюдавшего Гапона перед 9 января, Гапон жил «в скромной, даже жалкой» квартирке на Церковной улице[47]. Ан-ский, общавшийся с Гапоном за границей, писал: «И в Женеве, и в Лондоне жил скромно, и если тратил иногда лишний рубль, то только на телеграммы, галстуки и разъезды во втором классе»[25]. О бедной обстановке, в которой жил Гапон после возвращения в Россию, вспоминал журналист П. М. Пильский и многие другие[94].
Рутенберг в своей книге пишет, что при встрече в феврале 1906 года Гапон «поразил» его тем, что был «слишком хорошо одет», причём, увидев на Рутенберге дешёвое пальто, сразу предложил купить ему другое, «хорошее»[27]. Стандартные обвинения в корысти, любви к роскоши выдвигались против Гапона и при жизни. Чтобы проверить эти обвинения, корреспондент «Петербургской газеты» в конце февраля 1906 года побывал на квартире Гапона. «Георгий Аполлонович, — писал корреспондент, — встретил меня и приехавшего со мною рабочего в тёмной передней и затем ввёл в маленькую, очень бедно убранную комнатку с потёртой и поломанной мебелью. Комната настолько мала, что кроватка новорожденного сына Г. А. стоит как-то углом посередине комнаты, загораживая проход… Сам Г. А. одет в летний, зеленоватый, не первой свежести костюм… Г. А., указывая на обстановку, сказал: „Вот то "палаццо", в котором живу с женой, и вот та сказочная роскошь, о которой так много писали и у нас и за границей… Так ли живут правительственные агенты?“»[109]
По воспоминаниям профессора М. М. Ковалевского, о бедной обстановке, в которой жил Гапон, свидетельствовал и священник Григорий Петров, посетивший квартиру Гапона вскоре после его исчезновения. По словам Петрова, обстановка, действительно, была более, чем скромная. «Привожу это свидетельство потому, — писал Ковалевский, — что от Гапона я слышал более отрицательный отзыв о Петрове, свидетельствовавший об отсутствии между ними какой бы то ни было близости»[110]. Хорошо знавший Гапона журналист П. М. Пильский писал: «Ещё можно было кое в чём разобраться и кое-что понять, если бы Георгий Гапон был корыстен. Но этого нет. Этого не признают даже самые ярые его враги и, например, несомненный с.-д. по убеждениям г. Феликс, чьему перу принадлежит брошюра „О Гапоновщине“, даже и тот корыстолюбивые мотивы в Гапоне отрицает совершенно и категорически. Те же, кто знает Гапона, кто имел с ним дело, кто видел его близко и наблюдал за ним, о корыстных мотивах даже не задумывались»[111].
По свидетельству журналиста Е. П. Семёнова, сам Гапон к обвинениям в корысти относился с полным презрением. «Что за гнусности? И зачем мне деньги! — недоумевал Гапон. — За книгу свою я получил тридцать тысяч (в Англии). Я в деньгах не нуждаюсь. Я другим даю, но не получаю… И уж, конечно, товарища в нужде не оставлю, если у самого есть деньги. Всё остальное — вздор»[76]. А в своём последнем письме в газету «Русь», обращаясь к своим обвинителям, Гапон писал: «Карлики и кроты! Вы видите только ближайшее, вид золота вас тревожит и смущает, и вы, как продажная женщина, не в состоянии понять гордое сердце, чувствующее себя выше всяких искушений»[80].
Вход
Регистрация
Главная страница сайта
FAQ
