Данил Файзов и Мария Ботева провели литературный вечер для кировчан и гостей города.

Стихи Данила Файзова можно услышать на поэтических фестивалях в России и за рубежом. Выпускник Литературного института неоднократно публиковался в журналах «Арион», «Новый мир», «Интерпоэзия», «Новый берег» и других, а в 2007 году вышла его первая книга стихов «Переводные картинки».
Вот одно из стихотворений поэта:

«Водные процедуры, далёкие города
Не расти, трава, не гори, дрова,
Выгорайте волосы этим летом,
Загорай на берегу пруда,
По привычке усни на земле одетым,
Вся земля для тебя кровать.
Вот течёт река и щебечет дрозд,
От костра взлетают десятки искр,
Под ногами шуршат ежи и змеи,
Пёс находит кость.
Мне приснилось, что я всё могу, умею,
Что щурёнок смел, а карась ершист.
А с утра заварим белоголовник, мяту
Погляди на меня — я почти один
Обжигаясь, пью этот терпкий дым,
Но вокруг меня все поёт, всё крылато,
Комары, стрекозы, ласточки, кукушата,
Коршун, бабочки, серафим.
http://vyatka-kirov.ru/news/kirov/517/

МОНАШКА

В моем первом лагере, в котором я была очень недолго, в Коми АССР, было несколько человек, посаженных «за религию», и среди них монашка — тетя Паша. Долагерная история ее такова. Она была крестьянской девочкой в многодетной семье, когда однажды попала в монастырь.И вот после курной избы монастырское благолепие так прельстило ее, что она хотела только туда.А там сказали: мы таких бедных в монахини не берем, нам ведь нужны вклады, чтобы монастырь богател. И взяли ее только в работницы — на самые тяжелые работы, безо всякого учения и без права пострига.Она была трудолюбива, очень скромна, тиха и приветлива, делала любую работу и вскоре что-то начала получать по своим заслугам: ей позволили обучаться шитью, а вот грамоте так и не выучили, выдали какую-то одежку монастырскую, а потом выделили отдельную келейку. И тетя Паша была счастлива. Она долго копила какие-то гроши и наконец — предел мечтаний! — обзавелась и собственным самоваром. И по вечерам у нее в келейке пили чай две-три монахини.«Сегодня пьем у матери Анны, завтра — у матери Манефы, а послезавтра — у Паши...»Так и шла жизнь, тихая и счастливая, и вдруг — революция! Приехали красноармейцы.Комиссар, собрав монахинь, объяснил им, что они теперь свободные гражданки. «Собирайте свои манатки и идите на все четыре стороны; даем вам сроку полгода, если через полгода здесь кто-нибудь останется, пеняйте на себя, женщины!» Ну, те, кто был поумнее и порасторопнее, ушли, остальные остались, питаясь надеждами да упованиями. И тетя Паша тоже осталась. Через полгода являются те же люди и говорят: «Ну, женщины, мы вас предупреждали,теперь пеняйте на себя. Все здесь бросайте, никакого имущества забирать не разрешается, что наденете, в том и идите». — И вот, Алечка, — рассказывала тетя Паша, — одеваюсь я, а сама плачу-плачу, одеваюсь-одеваюсь и все плачу — как же самовар-то оставить? И все одеваюсь-одеваюсь, чтобы им меньше осталось, и плачу-плачу, а наплакамшись, да и привязала самовар-то между ног и пошла. Тихо иду. А у ворот солдат стоит и каждой-то нашей сестре под зад поддает на прощание. А я иду тихо-тихо, а он мне как наподдаст, я и покатилась! Так поверишь ли, Аленька, на самоваре-то до сих пор вмятина от сапога!И вот в лагере нашем несколько женщин, которые «за религию» сидели, освобождаются.Прощание. Тетя Паша, крестя каждую по очереди, говорит:- Вы уж отпишите, девоньки, как там на воле-то, целы церкви-то? И уж помолитесь там за нас... А как писать — ведь цензура! И договорились: вместо «церковь» писать «баня». Ну, уехали они. Прошло какое-то время, пришло письмо. Тетя Паша ко мне:- Читай, Аленька, читай, голубушка! Читаю:- «Низкий поклон вам, Прасковья Григорьевна, сестре Аллочке поклон, ну и т. д.

Доехали мы до города, скажем, Серпухова, только вышли с вокзала, глядим — баня! И пошли-то мы сразу в баню и таково-то хорошо за вас там помылись! А в этой бане мы поговорили с женщиной, которая шайки продает, все у ней расспросили, и она нам сказала: поезжайте вы,бабоньки, на кладбище. Мы поехали. Приходим на кладбище, глядим — баня! И такая красивая баня-то! И таково-то хорошо мы помылись там за всех вас и по шайке за каждую поставили! И такой банщик здесь хороший оказался, тоже помылся за вас...» А теперь про настоящую баню. Банный день нам назначили как раз под Троицу. И тетя Паша очень радовалась, что на праздник чистенькие будем. Собрались мы и пошли с узелочками. А банщик был у нас тоже из тех, кто «за религию» сидел, тихий, скромный, его потому и поставили банщиком, знали, что на голых баб пялиться не будет.И вот встречает он нас на пороге — голый, в одном фартуке:- С наступающим праздником вас, женщины! Очень хорошо сегодня в бане, я все чисто убрал и воду для вас от мужчин сэкономил, так что вам каждой будет не по три шайки, а по четыре. Мойтесь на здоровье, женщины!И никогда не забуду я эту картину — тогда я от нее просто пополам перегнулась, до того было смешно! —. банщик подсел на лавочку к тете Паше и завел тихую беседу:- А помните, Прасковья Григорьевна, как под Троицу-то в церкву шли — нарядные, с березками...Она — голенькая, только платочек на голове, он — в одном фартуке, сидят и разговаривают о «Божественном», чистые и бесхитростные, как дети или ангелы.
http://ru.scribd.com/doc/3769888/%D0%9C ... 0%B5%D0%B9

ДВА РАВВИНА

К концу войны в лагере появилось много поляков. Это значило, что наши дошли до Польши и всех, кто уцелел от немцев, отправили на наши северные курорты. Я работала тогда в швейном цехе. Начальником у нас был некто Либерман, заключенный то ли за растрату, то ли за хищения. Когда в лагерь прибывала новая партия, он обходил строй,спрашивая: «Евреи есть? Выходи. Евреи есть?..» — и таким образом отобранных брал к себе в цехи спасал.Так к нам попали два раввина из польской партии заключенных. Один старый, с седой раздвоенной бородой, с длинными пейсами, в лапсердаке под телогрейкой, а второй — молодой, с маленькой бороденкой и с еще только отрастающими пейсиками. Либерман был атеистом и человеком весьма трезвым и деловым, но в глубине души у него все-таки теплилась мысль: а вдруг правда есть еврейский Бог?.. Он стал думать о том, как же этих раввинов устроить. Дело в том, что по закону раввин ничего не может делать, совсем ничего,только молиться: если он прикоснется к какой-либо работе, он — конченый человек, для него это равносильно духовной смерти и перерождению. Значит, работать им нельзя. А в цехе все кормились с выработки — не работаешь, ничего не получаешь. Просто так сидеть им тоже нельзя — народ везде разный, уголовницы и вообще всякие... Тогда Либерман сделал гардероб. Прибил доску с гвоздями, огородил ее и внутрь посадил старого раввина. Так тот и просидел весь срок у пустой вешалки, ибо кто же будет что-то сдавать в гардероб в лагере, где и без гардероба обчистят за милую душу. Сидел и молился. Пристроив старого, Либерман задумался о том, куда же приставить молодого. И он придумал ему должность контролера по качеству. Раввин ходил вдоль конвейера и следил за работой. Ходить-то он ходил, но замечаний по качеству, конечно, никаких не делал. Ходил,смотрел, слушал совершенно невообразимые по непристойности песни, разговоры, мат и — улыбался, поглядывая на всех лукавыми глазками.Так они и жили до той поры, пока наши наконец додумались, что чем кормить зря поляков по всем лагерям, лучше сделать из них польскую армию — и пусть воюют. И стала формироваться армия Андерса. И пришел к нам в лагерь приказ о пересылке всех поляков туда, непосредственно в армию, в которую, кстати сказать, немногие попали, как-то рассосавшись по дороге. В один прекрасный день к нам в цех пришел конвой, чтобы довести наших поляков до вахты. Поляки встали, перекличка, то да се, потом пошли к дверям. Оба раввина шли рядом. Около меня они остановились, и молодой сказал:- Встань и выйди! Я встала, подошла к ним. И молодой раввин, серьезно глядя на меня своими всегда лукавыми и улыбающимися глазами, сказал с сильным польским акцентом:- За весь наш трагический путь, в каждом лагере, где нам приходилось быть, мы составляли список евреев, за которых будем молиться Богу. В этот список мы включили и нескольких иноверцев, которые достойны были бы быть евреями. Мы хотели, чтобы вы знали, что в этот список вошли и вы и мы будем за вас молиться нашему Богу. Я всплеснула руками: - Милый, спасибо! — и поцеловала обоих. Старый поник головой и пошел, а молодой сказал, укоризненно улыбаясь: - Ох, зачем же вы его поцеловали? Ведь вы знаете, что прикосновение иноверца оскверняет! Уж поцеловали бы одного меня...