Камский: трагедия 1957 года

После смерти Сталина империя лагерей забурлила. Система ГУЛАГ начала претерпевать изменения. Первой ласточкой стала амнистия по Указу ПВС СССР от 27 марта 1953 года, которую окрестили «бериевской». В результате этой амнистии на свободу вышли сотни тысяч осуждённых, в основном, «уголовников», «бытовиков» и тех «политических», у кого срок наказания составлял пять лет. Уже к 13 мая 1953 года из Вятлага было освобождено 9377 человек (В. Бердинских «Вятлаг»), при этом 850 амнистированных изъявили желание остаться на работе в лесной промышленности – им, видимо, некуда было ехать.
Затем начались амнистии «политических». Многим запомнилась такая амнистия 1957 года. Есть свидетельства, что при этой амнистии каждого зэка рассматривала комиссия из представителей областной администрации и облпрокуратуры и почти все осуждённые были освобождены – даже награждённые немецкими орденами и медалями.
Нравы и порядки, царившие в лагерях, заключённые уносили с собой в вольную жизнь. Старожилы района помнят о беспорядках, инициированных бывшими зэками, в лесных посёлках. В своей книге В. Бердинских рассказывает об одном из таких случаев.
Осенью 1957 года в п. Камском, где абсолютное большинство составляли освободившиеся из лагеря заключённые (в основном «власовцы»), произошли массовые беспорядки, сопровождавшиеся погромами и убийствами. Трупы нескольких убитых жителей с привязанными к ним камнями сбросили в р. Каму. Спустя несколько недель один из трупов выловили в соседнем посёлке, где находился милицейский участок, и открыли дело, которое расследовал следователь И.Д. Чупрынов.
Он вспоминал, что в тех краях тогда царили тюремные нравы. Все друг друга боялись, никто ни с кем в контакты не вступал и о преступлении рассказывать не хотел. Каждый житель Камского от явки на допрос уклонялся, а принудительно доставленные участковым милиционером Кривоноговым давали заведомо ложные показания.
К уголовной ответственности по этому делу было привлечено около 25 человек, в том числе и участковый уполномоченный райотдела милиции Кривоногов, который, как установило следствие, принял активное участие в массовых беспорядках: своим табельным оружием в присутствии большой пьяной разъярённой толпы он наносил удары пострадавшим, тем самым поощряя на бесчинства и жестокость.
Всеми этими массовыми беспорядками, погромами и убийствами руководил бывший командир батальона Красной Армии, а затем командир батальона власовской армии, майор, который на день совершения массовых беспорядков был комендантом п. Камского. С целью расправы с неугодными ему лицами в день выдачи заработной платы и всеобщей пьянки приближённым лицам он заявил, что его якобы проиграли в карты и хотят убить. Поэтому предложил им опередить события. Небольшая кучка бывших зэков быстро обросла толпой пьяных. Начались погромы. Они ходили от дома к дому, на своём пути всех избивали, вырывали с косяками окна и двери в домах, выбрасывали за ноги и за руки на улицу укрывшихся там людей и жестоко убивали. Сам майор указывал конкретных лиц, с которыми надо расправиться.

Конечно, с 1957 года немало воды утекло, но хотелось бы найти если не очевидцев событий, описанных в книге «Вятлаг», то хотя бы людей, которые слышали о той давней трагедии.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Глазами очевидца

К статье «Камский: трагедия 1957 года»

Осенью 1953 года моего отца Николая Васильевича Торкунова обком партии направил в п. Камский (тогда он назывался п. Перерва) на строительство посёлка. Нам обещали, что квартира, в которой мы раньше жили, останется за семьёй, но обманули.
В посёлке мы столкнулись с ужасной обстановкой. В связи с амнистией сюда нахлынули бывшие осуждённые (здесь их называли «урки») и высланные. В 1953 году население посёлка составляло более тысячи человек, из которых меньшая часть состояла из тех, кто был послан сюда на работу обкомом партии или по окончанию учёбы, а также из крестьян, которым удалось вырваться из колхозов.
Высланные были в основном образованными, интеллигентными людьми: механики, инженеры, редакторы газет, учёные, был даже один артист-комик, который спел куплет, не понравившийся властям.

Но большинство жителей посёлка было «урками». Правда, работали они неплохо, но после работы и особенно в дни выдачи денег в посёлке начинались потасовки и поножовщина. Этому способствовала и торговая сеть, которая завозила водку целыми баржами.
В посёлке был один магазин, где торговали керосином и хлебом, а также привозили сахар, шоколад, солёную рыбу и консервы «Крабы» – их местные жители не покупали. Зимой из Кая на лошадях приезжали колхозники, которые привозили мясо, картофель, квашеную капусту, замороженные кружки молока.
Посёлок ещё только строился, поэтому в бараках было тесно, в каждом доме жило по две-три семьи.

Когда я пришла в комитет комсомола, чтобы встать на учёт, меня направили работать заведующей клубом, а на мои возражения сказали: «Не хочешь – заставим, не умеешь – научишься. А культуру поднимать надо».
И стала я поднимать культуру. Клуб был довольно большим: зал, фойе, библиотека (где я работала по совместительству), читальный зал, бильярд, комната для репетиций. При клубе жила уборщица, она же истопник и сторож. Довольно быстро образовался кружок самодеятельности. Мы готовили концерты, и неплохие, ставили пьесы. А когда кто-то принёс партитуры оперетты, поставили и оперетту. Мы ездили с концертами по лесоучасткам: Порыш, Жекан, Скачок, сплавучасток. Везде были клубы, детсады, медпункты, магазины. Кино было «привозным»: два-три раза в неделю показывали очень хорошие фильмы. Вечерами устраивали танцы под баян или гармонь. И среди «урок» оказалось очень много хороших музыкантов, которые с удовольствием играли на танцах.
В первые дни работы «урок» я очень боялась, не знала, как буду с ними общаться, но мои страхи оказались напрасными. Ни в библиотеке, ни в читальном зале никаких инцидентов не было, все посетители разговаривали вежливо, без мата и жаргона. Но после танцев, уже на улице начинались драки.

В посёлке насчитывалось несколько группировок, которые выясняли между собой отношения, обычно это заканчивалось поножовщиной. «Цивильных» не трогали, да те и не ввязывались в драки даже по пьянке.
На все посёлки был один участковый, который в дела «урок» предпочитал не вмешиваться, а по вечерам на улицах почти не появлялся. Да и что он мог сделать один с озверевшей бандой?
Трагедия началась не в 1957, а в 1953 году, после амнистии. Люди, вышедшие из заключения и попавшие в банды, были неуправляемые. После драк имелись раненые, были и убитые, но никто такие происшествия практически не расследовал, тем более что виноватых было найти невозможно: даже виновного из чужой группировки считалось «западло» выдать, так как была круговая порука. Случайные же свидетели боялись и помалкивали.

Не знаю, откуда В. Бердинских брал сведения для книги «Вятлаг». Может быть, из архивов, но тогда протоколы составляли так, как выгодно было властям, и много было нагорожено неправды. Погромов в посёлке не было, и «цивильных» жителей не убивали.
В 1957 году стали задерживать зарплату, поэтому было много недовольных. «Урки» своё недовольство проявляли очень буйно, но всё равно стычки с ранеными и убитыми происходили именно между группировками.
Случайно погиб и наш комсомолец Аркаша Черницын. Как он очутился среди разбушевавшихся «урок» и почему – неизвестно. Когда толпа разбежалась, на земле остались лежать два тела: Аркаши и неизвестного. Мы бросились на помощь. Под раненым была лужа крови, но на теле – ни царапины. Позже выяснилось, что ему перерезали вены под коленями, и он истёк кровью. Комсомольцы хотели устроить Аркаше пышные похороны, но родные увезли его хоронить в деревню.

«Урки» буйствовали долго. Да, они ломали окна и двери, но в своих бараках, сражаясь с другими бандами. И странно, что указанный в книге «Вятлаг» следователь Чупрынов, расследовавший какие-то дела, не опрашивал никого из моих знакомых. И меня на допрос не вызывали, хотя я, как заведующая, видела драку у клуба. Что касается участкового Кривоногова, также указанного в книге, то он продолжал работать в той же должности и после 1957 года, хотя к уголовной ответственности, кажется, привлекался. А вот про майора, который командовал погромами, я узнала только из статьи.
Да, в посёлке царили тюремные нравы, люди боялись «урок», никто не хотел рассказывать о драках, но массовых побоищ и погромов всё-таки не было. Поэтому не всегда можно опираться только на архивные документы, которые зачастую писались в угоду властям.

Л. Мастюгина, п. Камский.
"Моё Верхнекамье".

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Очень интересно,ХиНа. Только автор старое название не совсем точно указала, Камский,как Вы знаете, раньше Курьей назывался, а Перерва своего названия не меняла. У меня есть фото родственников конца 50-х ,так на фото написано- Курья. Что-то так хочется Бердинских почитать ,интересно есть в интернете.

Про эти "камские" названия я уже слышать не могу. Официально посёлок в 1950-е назывался Камским, но мне без устали доказывают, что на самом деле он назывался то Курьёй, то Перервой, поэтому мне уже без разницы - как написано у автора, пусть так и будет.

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром

Мы жили весело, без страха

Прочитал в «Моём Верхнекамье» публикации о жутких условиях жизни в п. Камском, и оторопь взяла: да правда ли это? Я учился в Камском четыре года, бывал там много раз, и сейчас там живут мои самые близкие родственники, но ни о каких ужасах не слышал, по крайней мере, в 1958 году и позднее там было вполне спокойно.
Я неплохо знал братьев Анатолия и Николая Кривоноговых, оба вполне приличные люди. Родом они из деревни Булатово.
Уже позднее от ветерана войны Ильи Фроловича Южакова я услышал, что в п. Камский (второе название – Курья) привезли целый батальон репатриантов – 700 человек. И при чём тут «урки»? Наверняка был старший, руководивший эти батальоном. Многие, возможно, женились на местных девушках. После войны незамужних девушек и женщин было более чем достаточно, ведь свои парни, мужья погибли, из ушедших на фронт четырёх мужчин вернулся только один.
Тогда и появились здесь семьи Микитюк, Иващенко, Паламарчук и другие. Когда стало возможно, некоторые мужья увезли жён на свою родину, а некоторые затем вернулись обратно. Почему такое случалось, объяснила одна женщина: оказалось, что у её мужа на родине была ещё одна жена.
Ребятишек в посёлке было хоть пруд пруди. В нашем классе «а» училось 38 человек, и в классе «б» то же самое. В клубе перед киносеансом был такой галдёж, что однажды я, попав с дядей Витей Кутковым на взрослый сеанс, был буквально оглушён тишиной. Она меня настолько поразила, что навсегда врезалась в память.
В свободное от учёбы время ребятня устраивала «войны». Улица Советская совместно с улицей Ленина воевали против улицы Комсомольской. На задворках складов находили пустые бочки, из металлических обручей делали сабли, а из остального – щиты. Из одной бочки получалось сразу пять щитов: два круглых (днища) и три похожих по форме на щиты полицейских из спецподразделений.
Вернёмся к «уркам». Может быть, кто-то и был власовцем, уголовником, но многие, попав в плен, после освобождения из него успели ещё повоевать и стали ветеранами войны. И.Ф. Южакова такой поворот событий брал за душу. От обиды он называл таких ветеранов полицаями, ведь Илья Фролович прошёл всю войну.
Теперь про Аркадия Черницына. Что-то тут, по-моему, напутано. В 1958 году его отправляли служить в армию, но, находясь «под градусом», он подрался с милиционерами и в результате был застрелен из пистолета. Гроб с телом в течение дня долго стол у дома старшего брата Аркадия – Семёна Ивановича Черницына. Было много народа. До сих пор я думал, что Аркадия похоронили на кладбище за п. Перервой, но на его родине, в д. Толкуново, жил ещё один брат – Михаил Иванович, поэтому вполне возможно, что Аркадия похоронили на кладбище у с. Кичаново.
Очень бы хотелось, чтобы откликнулись те самые репатрианты или их дети, ведь ещё есть свидетели тех лет. В те годы в посёлке работало немало завербованных не только из нашей области, но и из других областей и национальных республик.
В словаре Ожегова так объясняется слово «репатриант»: лицо, подвергшееся репатриации; репатриировать – возвратить на родину (военнопленных, беженцев, переселенцев). В нашем случае репатриантами были те, кто во время войны попал в плен или, будучи юношей, находился в оккупации, а затем воевал в Красной Армии. Полного доверия им, конечно, не было, поэтому они и попали в кайские леса. Думаю, что родом они были из западной части СССР – Украины, Белоруссии. У некоторых были русские фамилии. Жили они не только в Камском, но и во всех лесных посёлках – Усть-Порыше, Тупрунке, Перерве, Жекане, Скачке.
Однажды на Жекане развалился состав с лесом, и погиб мальчик по фамилии Янько. Его могила с деревянным памятником сохранилась на Кашиной Горе в Кае благодаря двум ёлочкам, посаженным родителями мальчика.
Звание ветеранов войны репатрианты получили вполне заслуженно. Муж моей родной тёти Таси (сестры мамы) Виктор Фёдорович Кутков был инвалидом войны. Получил ранение во время блокады Ленинграда. Находясь в разведке, они ночью наткнулись на заграждение из колючей проволоки. Немцы, обнаружив разведчиков, закидали их гранатами, но благодаря своему товарищу дядя Витя остался жив. Товарищ вынес его с поля боя. Рука у дяди была перебита, держалась на одних жилах. Хотели её ампутировать, но он не дал. Временами его мучили осколки: часть их вышла, а остальные были похоронены вместе с телом после смерти дяди. Отлежав в госпитале, он работал в наших краях, кажется, каким-то инспектором. Пути тёти и дяди пересеклись ещё в годы войны.
Когда я жил у них в Камском в доме по ул. Советской, дядя Витя работал диспетчером на станции УЖД (узкоколейка). По УЖД тогда вывозили лес, в основном сосну, и складировали по берегам озера Курья. Бегать по штабелям и по тонкому осеннему льду тоже было нашим детским развлечением. Бывало, что и проваливались возле берега, где лёд был слабее. Однажды я провалился почти по грудь, но Толик Смолин и Валера Колесник сняли с себя верхнюю одежду, одели меня, чтобы не простудился, а сами полураздетые играли в догонялки, пока моя одежда сушилась на солнце.
Часто вспоминаю очереди за хлебом. Ожидая часами открытия магазина, мы и тут не скучали, а играли в чиж-палку и другие детские игры. В общем, было весело!
Здесь, в Камском, мы не испытывали никакого страха. Тут было много деревенских из Кая, Чакуша, Кичаново, с Пушейской и Лойнской стороны. В посёлке была молочная ферма, которой заведовал отец моего одноклассника Лёни Путяшева. Но по какой-то причине колхоз имени Дзержинского потом эту ферму закрыл, а идея была хорошая – снабжать рабочий посёлок молоком и мясом.
Эти годы, 1958-й – первая половина 1962-го, стали для меня самым счастливым временем моего детства. Объясню, почему. С приходом хрущёвской «оттепели» уже в конце 1950-х в деревнях появились пустые дома. Пошло разделение на перспективные и неперспективные деревни. В нашем уголке из девяти деревень только Найданово было объявлено перспективным. В некоторых деревнях было очень много жителей, и население просило немногое – открыть школу-семилетку, но начальник райисполкома Плюснин отказал, и народ стал разъезжаться. Поэтому нам жить в Камском было гораздо веселее.
Жизнь здесь действительно кипела в сравнении с деревенской жизнью. С большой любовью я вспоминаю свою учительницу Анфису Степановну Сидорову, своих одноклассников Сашу и Валеру Новосёловых (они были первые в классе фотографы), Свету Мануилову, Володю Попова (Луцко), Витю Храмова, Валеру Полонского, Анну Пестрикову, Свету Колесник, Ниину Михайлову, Володю Ефимова, Сашу Кочурова, Ваню Будник, Ивана Балканова, Надю Мулляр, Галю Паламарчук, Колю Волкова, Галю Васюкову, Лиду Степанову, Люду Шульгу и других. К сожалению, из-за пожара фотографии тех лет у меня не сохранились. С удовольствием вспоминаю свою друзей Женю Копчикова, братьев Анатолия и Михаила Смолиных, братьев Виктора и Михаила Белоусовых (Белоус), Лёню Шишкина, братьев Буровых и Глотовых и других. Как жаль, что некоторых уже нет в живых. Вечна им память.

Юрий Масленников, с. Кай.
«Моё Верхнекамье».

_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром