|
Жизненный путь этого бывшего узника ГУЛАГа и работника завода № 4 (Кайский целлюлозный завод) обычным не назовёшь даже для своего времени – периоде сталинских репрессий. Его автобиография расскажет о многом: о событиях и нравах 30-40-х годов. Она попала вместе с личным делом арестованного сначала из Вятлага на Кайский целлюлозный завод, потом в районный архив. Приводим автобиографию почти дословно и без исправлений. Некоторые высказывания автора можно сравнить с сегодняшним днём.
Бруновский Константин Александрович
Я родился в 1917 г. Отец мой, член партии большевиков с 1903 г., был человеком всесторонне образованным, имел три университетских образования (юридический и исторический ф-ты Московского университета и Петровско-Разумовская с/х академия), свободно владел несколькими языками, занимался литературной деятельностью. Мать в 1906 г. закончила Высшие Бестужевские курсы. Не удовлетворясь их чисто гуманитарным уклоном, в 1909 г. поступила на медицинский ф-к Московского университета, который закончила в 1914 г., после чего сразу же добровольно отправилась в один из фронтовых госпиталей Западного фронта. Там в 1916 г. она познакомилась с моим отцом, тяжелораненым в сражении под г. Лида. Вскоре они поженились, и в ноябре 1917 г. родился я. Мне было 5 месяцев, когда мать увезла меня в Москву, а отца я увидел впервые в 1922 г. – он непрерывно сражался на разных фронтах гражданской войны и вернулся в Москву после разгрома японско-американской интервенции на Дальнем Востоке.
С 1922 г. по 1931 г. отец работал в аппарате НКЗ (Народный комиссариат землеустройства), а мать заведовала хирургическим отделением гинекологической клиники при Обуховской, а затем Боткинской больнице. С 1931 г. отец был направлен в Дагестан, где работал зам. наркома земледелия и директором института соц. реконструкции сельского хозяйства.
В 1932 г. отец погиб, зверски убитый бандой в горах Дагестана. Мать с 1931 г. по 1957 г. работала хирургом республиканского родильного дома в г. Махачкале. В 1957 г. ушла на пенсию. Имеет ряд правительственных наград и по сей день продолжает общественно-политическую деятельность.
Я с пяти лет свободно писал и читал, прекрасно говорил по-французски и сносно по-немецки. Родители уделяли мне много внимания, моему развитию ещё способствовало и то, что в нашем доме, в Москве, часто и запросто бывали известные артисты, писатели, политические и общественные деятели – друзья и знакомые родителей.
К выезду нашему из Москвы я уже имел достаточно глубокие и разносторонние познания в гуманитарных и общественных науках, хорошо рисовал, сносно играл на рояле, свободно владел немецким и французским языками, пробовал силы в литературе. В конце 1931 г. в журнале «Пионер» был напечатан мой первый рассказ. В 1932 г. вскоре после гибели отца я был принят в комсомол. Тогда я поклялся матери и себе отдать все силы служению благородного дела, в борьбе за осуществление которого погиб мой отец. И с чистой совестью говорю, что всю жизнь – и на свободе и в лагере – я свято выполнял эту клятву. Не я виноват в тёмных пятнах позора в моей жизни. Но об этом правдивая речь впереди. После смерти отца я перенёс тяжёлое нервное потрясение, и мне на два года запретили учиться. Однако, немного поправившись, я пошёл работать, и с начала 1933 г. по конец 1934 г. был личным секретарём зам. пред. СНК ДаССР т. Федорова (умер в тюрьме в 1938 г., ныне посмертно реабилитирован). В 1933-34 г.г. печатались мои рассказы и очерки в альманахе «Советский Дагестан». В 1935 г. я представил к печати небольшую повесть «Падение имамата», в которой изобразил последние дни известного «героя» Шамиля.
Не берусь судить об её художественных достоинствах, едва ли они были велики, но именно отсюда начались мои несчастья. Здесь я должен внести ясность. Дело в том, что в 20-30-х годах личность Шамиля всячески превозносилась. Вопреки фактам, вопреки исторической и философской логике, этот человек был превращён в героя, легендарного борца за «освобождение» Дагестана, ему всерьёз приписывались чуть ли не попытки социально-революционного создания в горах Дагестана и Чечни социалистического государства. Три зала Дагестанского исторического музея были посвящены его «подвигам», и во второй половине 30-х годов в Махачкале ему намеревались возвести памятник… Его фанатизм, его дикая привязанность к мрачным догмам шариата, его изуверское стремление превратить мусульманский Дагестан в религиозно-феодальное государство и исступлённая жестокость с горским крестьянством, которое он неохотно допускал в ряды своего «газавата», его нетерпимость к России и, наконец, его отвратительные личные качества – хитрость, лицемерие, жестокость, фанатизм, скупость, алчность, крайний эгоизм – игнорировались и замалчивались. И вот появилась моя повесть. Не случайно названная №Падение имамата», она последние годы личной жизни Шамиля рассматривала как исторически неизбежное крушение планов мусульманского феодализма закрепиться на Кавказе. Используя богатейший фактический материал из архива ДНИИНК (переписка и документы генералов Ермолова, Баретинского, Клюк фон Клюгенау, Аргутинского, Хаджи-Мурата, А. Бестужева-Мариинского и др.), впоследствии, в 40-х годах, варварски уничтоженного, я попытался, и очевидно удачно, показать оборотную сторону политической деятельности Шамиля как реакционного представителя и воинствующего защитника, проповедника мусульманского феодализма, с одной стороны, историческую обречённость его борьбы с Россией, с другой, и классовую враждебность идей имамата интересам порабощённых народов и племён Дагестана.
Безусловно, повесть мою не напечатали. На двух заседаниях литературной секции ДНИИНК я был подвергнут ожесточённой критике и обвинён в ныне смехотворных грехах против исторической правды и идей национальных свобод… Ныне забытые, а тогда преуспевающие «деятели» – Нуров, Омаров, Алкадарский, Муркилинский – обрушились на меня всей тяжестью своих авторитетов и предали меня торжественной анафеме.
Больше меня не печатали и, вынеся мне как комсомольцу строгий выговор за «идеологические ошибки», искали причину расправиться со мной. Особенно возмущало их то, что я решительно отказался от признания своих ошибок в любой форме. К тому времени относится начало моей долголетней дружбы с П Павленко. Он, ещё молодой тогда писатель, дважды приезжал в Дагестан с Н. Тихоновым. Я особенно сблизился с Павленко – он как раз собирался написать роман о Шамиле. У нас была общая тема, и мне радостно вспоминать, что Павленко, вначале мечтавший о романтическом произведении, воспевающем подвиги Шамиля, ознакомившись с моими материалами и набросками, отказался от первоначального замысла и, охладев к нему, долго не возвращался к этой теме. Уже после войны он начал писать, так и не оконченную повесть, недавно напечатанную в «Новом Мире».
Павленко был единственным, кто тогда разделил мои взгляды из близко знакомых мне людей. В 1934 г. он, увлечённый новой темой, собирал материалы для романа на Дальнем Востоке. Я был одинок. После критики писателей я надолго прекратил литературную деятельность. Впрочем, я тогда не думал серьёзно о профессии писателя.
Ещё с детских лет я мечтал о профессии архитектора. Я исчертил горы ватмана в полудетских, полусерьёзных проектах городов и зданий будущего. Смешно и грустно вспоминать эти годы, когда молодой и увлечённый эклектик страстно возводил на бумаге фантастическую помесь из модных тогда архитектурных течений Корбюзье и Райта. В1936 г. я закончил десятилетку и подал заявление в Московский архитектурный институт. Мечтам моим не суждено было сбыться – врачебная комиссия из-за зрения не допустила меня к конкурсу. Вернувшись в Махачкалу, я, по совету матери, поступил в Дагестанский мединститут, а заочно – на исторический факультет Дагпединститута.
В 1937 г., в сентябре, я был арестован органами НКВД и обвинён во всякой невероятной чуши. Обращение матери в ЦК ВКП(б) положило конец дикой репрессии, и в мае 1938 г. я был освобождён и реабилитирован. Я продолжил учёбу в обоих институтах. В 1940 г. я закончил пединститут и перешёл на последний курс мединститута. 10 мая 1940 г. меня приняли кандидатом в ряды ВКП(б). Много времени уделяя общественно-партийной работе, я, кроме того, с 1939 г. начал работать преподавателем истории в школе № 10 г. Махачкала, так как болела мать, нужны были деньги. Меня ценили, мне пророчили блестящее будущее. Родители, среда и жизнь воспитали во мне энергичность, работоспособность, выдержку, нетерпимость к лжи, редкую правдивость и сознательную принципиально убеждённую преданность творческим принципам Ленинской партии, Ленинскому идеологическому наследству. К 1940 г. я окончательно духовно оформился, созрел и принял совестью и разумом программу и устав Ленинской партии не как догму, а как идейное обоснование творческой партии.
Я умышленно подчёркиваю эти слова, ибо именно они явились причиной моих последующих многолетних страданий. В ноябре 1940 г. начались мои хождения по мукам. 13 числа я был вновь арестован и вскоре осуждён по ст. 58.10 ч. 1 на 5 лет лишения свободы. Эти записи я сознательно назвал исповедью – здесь нет ни слова лжи, в лице руководства Вятлага я исповедуюсь перед партией, перед народом.
Не касаясь причин моего ареста, скажу только, что они кроются в отголосках 1934 г. и вражде ко мне моих политических противников. Скажу также, что и министр внутренних дел ДаССР, и его заместитель, и старший следователь, терзавшие тогда меня, ныне не существуют – они расстреляны по делу Берия. Укажу также, что из многочисленных предъявленных мне обвинений перед судом остался лишь один факт, подтверждённый мною и одной свидетельницей, а именно: в середине 1940 г. эта свидетельница, член партии, взяла из моей личной библиотеки книгу Аржанова «Ораторское искусство», изданную в 1922 г. в Москве. В книге этой, содержащей три (кстати, политически безобидных) выдержки из речей Троцкого и Бухарина, больше ничего опасного не было. Однако я предупредил об этом знакомую и просил книгу никому не давать. И хотя на суде выяснилось, что книга не числится в списках изъятой литературы, несмотря на юридическое отсутствие состава преступлений в моих действиях с точки зрения закона текста ст. 58-10 и прочих, я был осуждён.
Так я оказался в лагере в Воркуте. В 1944 г. меня вновь судили по той же статье ч. 2. Мой следователь по делу, товарищ Иванов, ныне работает в 1-м отделе Вятлага и, мне думается, подтвердит правдивость моих слов. По данным одного свидетеля, я обвинялся в высказываниях о необходимости ревизии «Капитала» К. Маркса, враждебных выпадах в адрес Сталина и попытках дискредитировать его роль как организатора и вдохновителя побед Советской Армии, в антисоветских рассуждениях о послевоенных судьбах Польши и других лимитрофов (общее наименование государств, образованных Антантой на западных окраинах России после революции с целью создания антисоветского «санитарного кордона» – ред.). По поводу первого – мои высказывания сводились к тому, что политическое и экономическое наследие Маркса, в частности, «Капитал», является не вечной неизменной догмой, а основой философско-программного порядка для творческого развития в исторической динамике. Слово «ревизия» не употреблялось ни мной, ни свидетелем. Но я не отрекаюсь, что марксистско-ленинская теория есть творческое обоснование динамической практики, вносящей изменения, уточнения и поправки в процессе опыта жизни и деятельности революционного пролетариата и его партии. Вопросы диктатуры пролетариата, победы социализма в одной стране, колхозного строительства, экономики пятилеток и так далее – не ревизия учения Маркса, а творческие дополнения и изменения основ марксизма-ленинизма. По поводу второго я доказал суду, что никакой вражды к Сталину не имел и не высказывал. Но резко и прямо заявил суду, что не разделяю чрезмерного преувеличения его личных достоинств и превращения его в безгрешный объект поклонения. На следствии и суде я подробно остановился на оценке личности Сталина Лениным и на анализе событий 1937-38 г.г. Не менее резко я выразил сомнение в личной, чуть ли не единоличной, роли Сталина как стратега и вдохновителя – организатора побед Советской Армии, считая, что разгром гитлеровской Германии – результат не воли и гения одной личности, а патриотического подвига народа.
Я убеждён, что именно эти слишком преждевременные высказывания побудили военный трибунал осудить меня. По поводу третьего пункта – я говорил, что после войны наши союзники попытаются превратить Польшу, Литву, Латвию и Эстонию в марионеточные буферные государства. Либо там придут к власти диктаторские режимы во главе с Пилсудским и ему подобными людьми, либо народ этих стран пойдёт по пути социализма в союзе с СССР. Показания остальных трёх свидетелей не имеют значения по их малой значимости. Кроме того, по поводу показаний основного свидетеля вообще ничего не говорилось, а на суде полностью отказались от показаний предварительного следствия. Должен добавить, что к товарищу Иванову я претензий не имею – следствие он вёл тактично, без нажима, строго соблюдая процессуальные нормы, а отсутствие объективности и анализа в его выводах я отношу за счёт внутренней политической обстановки тех лет, окончательно разрядившейся в определённом отношении только после исторического решения ЦК КПСС о ликвидации культа личности Сталина и его последствий. Я получил 10 лет. Только в 1953 г. я освободился…
Но я не жалею о «моих университетах». Из лагеря я вышел созревшим духовно человеком, а советским человеком я был всегда. Годы физических и моральных страданий, репрессий, издевательств и унижений не превратили меня в малодушного труса или отвратительного отщепенца, озлобленного врага. Трагедия своей судьбы я считаю досадным последствием ошибок и убеждён, что время и жизнь дадут партии возможность вскрыть, ликвидировать и исправить ошибки и преступления. Это время пришло.
Все 13 лет в Воркутлаге я работал честно. Участвовал в политмассовой работе, насколько было тогда возможно по статейным признакам; добровольно шёл туда, где были наибольшие трудности; находил время и для основной, медицинской работы, и для совместительства в проектно-архитектурной мастерской, а затем на строительстве. Меня ценили, уважали, и никто никогда не бросил мне намёка на аморальность поступков.
В 1853 г. я, освободившись досрочно, имел неосторожность вернуться в Махачкалу. Мои враги подкупом и клеветой создали против меня новое вздорное дело, и в сентябре 1954 г. я был вновь осуждён по ст. 153 ч. 2 на 8 лет. В сентябре 1958 г. с применением зачётов и амнистий освобождён досрочно. О моей работе в лагере говорит характеристика. Судимости 1940 и 1944 г.г. по ст. 58 с меня сняты, дело 1954 г. находится на апелляционном пересмотре в прокуратуре СССР.
5 января 1959 года Бруновский Константин Александрович устроился слесарем в ремонтно-механическую мастерскую на Кайский целлюлозный завод (п. Созимский). 7 октября 1959 г. он подал заявление об увольнении «в связи с необходимостью отъезда». Как говорится в документах его личного дела, дальнейшая судьба нашего героя, узника Воркутлага и Вятлага, пострадавшего за свою позицию по отношению к Шамилю, к сожалению, неизвестна. Анализируя события последних лет в Дагестане и Чечне, мы убеждаемся, что история с созданием на их территории мусульманского государства повторяется. Прав оказался К.А. Бруновский.
М. Котлов. «ПН», 2005 г.
_________________
Кто владеет информацией - тот владеет миром
|
Вход
Регистрация
Главная страница сайта
FAQ
