До революции

Население Южаков год от года росло. У Егора Федоровича семья выросла до 17 человек. Три сына с невестками и внуками и он с женой занимали две избы: в одной жили летом, в другой – зимой. Чтобы прокормиться, разрабатывали еще землю: выжигали участки леса и прямо в пепел сеяли рожь. И, по рассказам стариков, на плохой урожай не жаловались. Потом участок распахивали под пашню, покосы.
Ближе к нашему времени появилась механизация, а то все на лошадях управлялись. У Степана Федоровича были своя молотилка, жнейка на конной тяге, две шерстобитки, кирпичный заводик (точнее, небольшой производство кирпича). Дом для себя построил двухэтажный: первый этаж кирпичный, второй деревянный. Дом – игрушка: винтовая лестница, точеные перила, наличники – подобные сейчас в основном не на свои деньги строят. Все умел делать. Приступил к строительству второго дома для старшего сына, но вскоре призвали обоих на первую мировую войну. Погибли оба в 1914 году. Его внук приготовленный кирпич продал («проел»), дом выстроил деревянный.
До семнадцатого года некоторые крестьяне жили неплохо (относительно послереволюционных событий, конечно). У многих водилось золотишко. Слыхал, что у моего дедушки, Степана Дмитриевича, золота было – целый горшок! Все трудом тяжелым нажил. Куда все потом делось – неизвестно! При Советской власти он под раскулачивание не попал, хотя имущества у него было больше, чем у других. Он вовремя сдал все, что имел, в колхоз и этим спасся. Жалко было отдавать нажитое добро, но ничего не поделаешь – жить-то хочется. Другой мой дедушка по линии матери имел хорошее, крепкое хозяйство: несколько лошадей, шесть коров и много другой живности. До Советской власти, то есть до обобществления имущества, не дожил. Не все, конечно, жили зажиточно в Южаках. Некоторые ездили за зерном, на заработки вниз по Каме в Гайно. Там работали на лесозаготовках.
За свою долгую жизнь много старых домов отремонтировал и везде в верхней части в углу год постройки – 1910, 1911. Думаю, в эти годы не только село, но и Россия бурно развивалась. В деревне сами катали валенки, шили из овчины полушубки, плели лапти. Другую, не домотканую одежду, можно было купить у торговцев, которые приезжали из Слободского и Вятки, или в Кае у Охапкина. Он до революции держал там свою лавку – магазин и трактир. Люди, когда приезжали в Кай, шли к нему.
Дом у Охапкина был большой, не знаю – сохранился ли сейчас? Там можно было и товар купить, и выпить-закусить. Старики байки рассказывали, что по четверти водки там выпивали, до своей деревни доезжали и еще сил хватало коня распрягать. На здоровье не жаловались. На медведя с вилами ходили. Однажды Федот из деревни Захарово с медведем в рукопашную схватился. На охоте выстрелил в зверя, да не убил – ранил. Он на мужика кинулся. Хотел ударить мишку топором, но он зацепился за ветку и выпал из рук. Они схватились и покатились по траве. Одолел-таки Федот зверя, только медведь глаз ему зацепил. Пришел домой, а глаз висит на жилах, сам отрезал его ножницами. С той поры остался кривой.
Сейчас расскажу о своих родителях. Оба родились в 1889 году. Отец участник трех войн: Первой мировой, Гражданской и Отечественной. Погиб в 1942 году под Калугой, похоронен в братской могиле. Все тяжелые работы ложились на плечи матери. Сенокосила, пахала, ухаживала за скотом. Вечерами ходила на посиделки, где при лучине или керосиновой лампе ткали и вязали одежду, плели лапти. И ходила молиться в Екатерининский монастырь. Встанет до зари и старым волоком до Тихово, а это, считай, 70 с лишним километров. Там переночует, и еще 40 верст до Екатерины. Утром переоденет лапти на ботинки и идет в церковь. На следующий день обувает новые лапти (старые за длинный переход разваливаются) и обратно, домой.

После революции

Во время гражданской войны отряд колчаковских лыжников стоял на постое в дер. Копчата. После боев они, при отступлении, в речке Кибановка утопили пушку. Рассказывали люди: зайдет в избу соладт, винтовкой выше головы стукнет прикладом об пол: «Запрягай лошадь. Поехали!» Хозяин: «Куда?» - «Не твое дело. Пошевеливайся!» И приходится отвозить солдат – никуда не денешься. Откажешься, со двора лошадь уведут – до Уксеево или аж до Кудымкара.
О церкви. Раньше люди богобоязные были, без благословения и молитвы ни одно дело не начинали. Как говорится, без батюшки не родишься и не умрешь. Крещение и отпевание были обязательные обряды. В праздники ходили в Кай молиться, там большая церковь была. В 1938 году ее сломали – разобрали на кирпичи, якобы на строительство какой-то гидроэлектростанции. Я малолетним парнишкой с матерью ходил в Кай за горшками (были там три мастера известные, которые занимались этим ремеслом), и видел это варварство. Зачем ломали православные храмы? Разве нельзя было сделать новые кирпичи? Люди Веру потеряли. Было слава Богу, стало слава КПСС. Зачем людей в колхозы сгоняли и имущество отбирали? Точнее, не отбирали, а заставляли крестьян самим отдавать все. Попробуй – не отдай!.. Как, наверное, тяжело было расставаться со своей скотиной, которую забирали в общее стадо. Мои родители последними вошли в коммуну, вошли потому, что обложили «единоличников» огромными налогами.
В колхозе работали от зари до зари, без выходных и отпусков. За работу начисляли трудодни, расчет только в конце года – «натурой» (зерном, овощами) и немного денег. А выразить недовольство нельзя – репрессивный аппарат работал на полную катушку. Картошку сажали так: вспашут, колышком ямку сделают, бросят туда семя и землей чуть-чуть присыпят.
Военные годы были голодные и тяжелые. Хлеб пекли наполовину с травой. Пахали и боронили на себе: человек десять тащили плуг, трое-четверо борону. Я, тогда школьник, тоже наравне со взрослыми впрягался.
В Южаках была только начальная школа, дети из ближайших деревень ходили туда пешком – это 4-5 км. С 5 класса учились в Кае, жили на частных квартирах. В понедельник в 4 часа утра мать соберет котомку продуктов на неделю (в основном хлеб), и топаешь в школу, она тогда называлась школой коммунистической молодежи. Помню, в шестом классе, осенью, послали нас теребить лен. Холодно, моросит дождь. Сбежал я с такого «урока» и всю зиму больше не показывался в школе. Работал в колхозе, вечерами плел лапти. Мои ровесники многие не закончили учебу.
Сельхозналог крестьяне платили очень большой: мяса 36 кг, масло топленое – 9 кг, яиц – 76 штук, еще картошку, шерсть и деньги сдать надо. Налог не осилишь – со двора уведут корову на колхозную ферму. Деньги, которые приходились на трудодни, все забирал налоговый инспектор в счет налога и займа. Осенью все зерно из закромов выгребали. Доходило до того, что уполномоченный выкладывал наган на стол председателя колхоза и требовал все до последнего зернышка. «Иначе, - говорит, - поедешь со мной!» Председатель: «Чем кормить буду колхозников?» - «Не мое дело!». Люди зимой пухли от голода. Когда совсем невмоготу было – ходили «сбирать», то есть просили милостыню, так и выживали.
После войны уже не голодали, но колхозники по-прежнему оставались рабами на своей земле. Уехать из деревни было нельзя – паспортов не давали. Люди старались любыми путями выйти из колхоза: был случай, когда молодая девушка вышла замуж за старика, который работал в леспромхозе. Только тогда получила паспорт. Вот тебе и «свобода».
В леспромхозах люди жили лучше, чем колхозники. Даже когда отменили трудодни и стали выплачивать деньги, социальное положение не выравнялось. Многие наши женщины ходили из Южаков в Камский за 18 километров торговать луком, овощами, вязаными вещами.
Много лет с той поры прошло, а люди в самой глубинке российского Нечерноземья так и не пожили хорошо… Хотя наши предки, хоть и неграмотные были, но себя кормили и с протянутой рукой не стояли.

И.В. Южаков, д. Южаки.
«ПН», 2000 г.
viewtopic.php?f=16&t=309&start=20